Князь Ай из Лу спросил Конфуция: «В Вэй есть человек с дурной наружностью, его зовут Ай-Тайта. Мужчины, которые бывали рядом с ним, думают о нём и не могут уйти.
Женщины, увидев его, просят у родителей: «Лучше быть его наложницей, чем женой другого!»
И таких десятки, и поток не прекращается.
Никто никогда не слышал, чтобы он пел — он лишь подпевает другим.
У него нет высокого положения, чтобы спасать людей от смерти.
Нет богатства, чтобы насытить людей хлебом.
К тому же он пугает всех своей безобразной внешностью.
Он только подпевает и не начинает сам. Его мудрость не выходит за пределы четырёх сторон света. И при этом мужчины и женщины тянутся к нему одинаково.
В нём обязательно есть что-то необычное, не то, что есть у обычных людей.
Я велел привести его и посмотреть на него. И действительно, своей внешностью он пугает весь свет.
Но когда он был рядом со мной, ещё не прошло и месяца, а я уже начал проникаться уважением к его личности. Не прошло и года, и я стал полностью доверять ему.
В стране не было бы более достойного управителя, и я захотел передать ему управление государством. Он долго молчал, прежде чем ответить, и был так спокоен, будто хотел отказаться.
Я понял, что выглядеть буду смешно, но всё же отдал ему власть над страной.
Прошло немного времени, и он покинул меня и ушёл. А я переживал так, как будто потерял что-то бесценное, как будто без него мне не будет радости в этом государстве. Что же это за человек?»
Конфуций сказал: «Я как-то был с поручением в Чу. Там я увидел, как тигрёнок ел свою мёртвую мать. Через мгновение он вздрогнул и убежал. Он просто не узнал её, не увидел в ней того, что было ему близко. Любят мать не за её тело, а за то, что делает её матерью.
Если человек погибает в бою, то при его похоронах не используют траурные украшения — они больше к нему не относятся.
Если у человека отрублены ноги, он больше не любит свои старые ботинки, потому что исчезло то, для чего они существовали.
Пока форма цела — она ещё может быть чем-то важна. Тем более — целая добродетель!
А тот человек, не говоря ни слова вызывает доверие, не совершая подвигов — вызывает близость, заставляет людей вручать ему управление страной, и они боятся, что он откажется. Значит, в нём есть абсолютная гармония, а его добродетель не проявляет себя внешне».
Князь Ай спросил: «Что значит “абсолютная гармония”?»
Конфуций сказал: «Жизнь и смерть, существование и исчезновение, удача и неудача, бедность и богатство, достоинство и недостаток достоинства, порицание и похвала, голод и жажда, холод и жара — всё это перемены внешних обстоятельств, ход судьбы. Они сменяют друг друга день и ночь, и знание человека не способно уловить их начало. Поэтому они не должны нарушать внутреннюю гармонию и не могут войти в духовный центр человека.
Надо сделать так, чтобы гармония и радостная ясность были открыты и свободны, и при этом не терять естественную искренность. Чтобы и днём и ночью не возникало разрыва, и чтобы человек был подобен весне для всех вещей. Тогда времена рождаются прямо в его сердце. Вот это и называется “абсолютная гармония”.»
Ай-гун спросил: «Что значит “добродетель не проявляет себя внешне”?»
Конфуций ответил: «Ровная поверхность — это высшая полнота спокойной воды. Она может служить образцом — внутри сохраняет себя, снаружи — не колеблется.
Добродетель — это выравнивающее, гармонизирующее совершенствование. Когда добродетель не выставлена наружу, вещи не могут от неё отделиться».
В другой день Ай-гун передал это Мин-цзы и сказал: «Раньше я думал, что, сидя на юге и управляя Поднебесной, держа нити народной жизни в руках и заботясь о смерти людей, я достигаю высшего понимания. Теперь, услышав слова мудрого человека, я боюсь, что у меня нет подлинного содержания, и что, легкомысленно обращаясь с собой, я могу погубить своё государство. Моё отношение к Конфуцию — не государь и подданный, а друзья в добродетели».
***
Вэйский князь Лин-гун слушал проповедь калеки по имени Иньци Чжилэй Ужэнь. Лин-гуну она понравилась, и, когда он посмотрел потом на обычных людей, их шеи показались ему кривыми и перекошенными.
Циский правитель Хуань-гун слушал речи горбатого человека с огромной опухолью на груди. Ему тоже это понравилось, и, посмотрев затем на обычных людей, увидел, что у них у всех шеи как будто сжаты и сведены.
Так добродетель проявляет свою высоту, а телесный облик забывается.
Люди забывают то, что не следует забыть, а помнят то, что не следует помнить — это и называется подлинным забвением.
Поэтому мудрец живёт в том, что выше всех форм, ведь знание приносит беду, умение скреплять — становится обузой, добродетель связывает, а мастерство превращается в торговлю.
Мудрец не строит планов — зачем ему знание? Он ничего не скрепляет — зачем ему клей? Он ничего не утрачивает — зачем ему добродетель? Он не торгует — зачем ему ремесло? Всё это то, что даёт небо. То, что даёт небо — это пища неба. Получив пищу от неба, зачем ещё опираться на людей?
У него есть человеческая форма, но нет человеческих эмоций. Форма — человеческая, поэтому он живёт среди людей. Но раз нет обычных эмоций, то «правда» и «неправда» не касаются его.
Малость — то, что связывает его с людьми.
Величие — то, что даёт ему быть завершённым в самом небе.
—
Продолжаем читать трактат «Чжуан-цзы» — один из важнейших памятников даосской философии, созданный более двух тысяч лет назад, в эпоху Сражающихся царств (475–221 гг. до н. э.).
