Нанго-цзы Ци сидел, опершись на стол. Он поднял голову к небу и глубоко вздохнул. Его вид был затуманен и безмолвен, словно он потерял самого себя.
Янчэн-цзы Ю стоял перед ним и спросил: «Учитель, что с вами? Разве тело может быть как сухое дерево, а сердце как остывший пепел? Тот, кто сидит сейчас опершись на стол, уже не тот, кого я видел раньше!»
Цзы Ци сказал: «Хорошо что ты спросил. Теперь я совсем потерял себя, ты это понимаешь? Слышу звуки людей, но не слышу звуков земли. Слышу звуки земли, но не слышу звуков неба.»
Цзы Ю спросил: «Позвольте спросить, что это значит?»
Цзы Ци сказал: «Великая Мать земля издаёт дыхание — это и есть ветер. Пока она не движется — всё безмолвно. Но когда она движется, тысячи отверстий издают звуки. Разве ты не слышишь как свистит этот ветер?
В горах и лесах — у деревьев, в стволах величиной в сотню обхватов, есть отверстия подобные носу, рту, ушам, ступице, обручу, ступе, впадине или трещине. И каждый издаёт свой голос: одни свистят, другие шипят, одни рычат, другие стонут, одни зовут, другие откликаются, одни поют, им вторят другие.
Когда ветер мягок, звуки сливаются в лёгкую гармонию. Когда ветер силён, рождается великая гармония. Когда буря утихает, звуки замолкают. Разве ты не слышал, как это чередуется переменчиво и свободно?»
Цзы Ю сказал: «Дыхание земли — это звуки множества отверстий. Человеческое дыхание – звуки флейт и свирелей. А что же тогда дыхание неба?»
Цзы Ци сказал: «Дыхание одно, но звуки различны, и всё же каждое существо звучит само собой. Все издают звуки сами. Но когда ветер дует, кто управляет этим?
Великая мудрость спокойна и безмятежна, малая мудрость хлопочет и тревожится.
Великая речь ясна и пламенна, малая речь суетлива и запутанна.
Когда люди спят, их души переплетаются. Когда люди просыпаются, их тела разделяются.
Встречаясь с внешним, ум вступает в противоречие. День за днём он ведёт борьбу сам с собой. То он рассеян, то подавлен, то сжат внутренним напряжением.
Когда страх мал, человек дрожит и тревожится. Когда страх велик, всё становится безмерным и туманным.
Когда ум начинает действовать, он подобен механизму, срабатывающему сам собой, ведь именно он управляет различием между «да» и «нет».
Когда ум цепляется за мнение, он становится как человек, давший клятву — больше не способен отступить, ведь для него важнее быть правым, чем быть свободным.
Когда ум стареет, он вянет, как осень, и холодеет, как зима. День за днём его дыхание убывает. Он тонет в собственных отражениях и уже не находит пути назад. Его усталость как запечатанный сосуд. И сердце, приближённое к смерти, уже не может вновь воспрянуть к свету.
Радость сменяет гнев, печаль рождает восторг. Мысли и вздохи, смятения и перемены — всё это вспышки дыхания, из которых рождаются образы жизни.
Радость появляется из ниоткуда и пропадает в никуда. Она призрачна как гриб, выросший ночью и уже исчезнувший к утру.
День и ночь сменяют друг друга на наших глазах, но никто не знает, где они берут начало.
Воистину! Утром и вечером мы переживаем это вновь и вновь. Разве не в этом дыхании состоит наша жизнь?
Без другого нет меня. Без меня нечему было бы воспринять другого. Это уже близко к истине, но всё ещё непонятно, что именно заставляет всё быть так.
Словно есть некий истинный владыка, но мы не можем увидеть его лик. Его действие можно чувствовать и верить в него, но невозможно увидеть его форму — он одухотворён, но бесплотен.
Сто костей, девять отверстий, шесть органов — всё это есть во мне, но кто среди них настоящий я? Если все они живут и действуют сами по себе, то кто ими управляет?
Может быть, каждый из них поочерёдно становится господином и слугой, а может есть некий истинный владыка внутри, о котором мы ничего не знаем?
Даже если ты ищешь или не ищешь его, это не делает его больше или меньше.
Однажды получив телесную форму, мы живём, ожидая конца. Мы постепенно изнашиваемся в столкновениях с миром, жизнь наша мчится неудержимо, и никто не может остановить этого. Разве это не печально?
Всю жизнь мы трудимся и суетимся, так и не увидев результата. Изнурённые, мы даже не знаем, куда идём. Разве это не достойно жалости?
Люди говорят: «Душа бессмертна». Но что толку? Форма меняется, и сердце меняется вместе с ней, разве это не великая скорбь?
Жизнь человека поистине туманна, как светлячки в ночи. Разве только моё «Я» туманно? Разве кто-то из людей не живёт в том же неведении?
Все следуют за тем, что утвердилось в их сердце, и принимают это за своего учителя. Разве есть кто-то, у кого нет учителя?
Почему же считать, что только мудрые черпают знание из себя? Глупцы делают то же самое.
Если суждение об «истинном» и «ложном» рождается ещё до того, как оно сложилось в сердце, это всё равно что отправиться в путь сегодня, а прибыть вчера — невозможно!
Так несуществующее принимается за существующее. А если несуществующее становится существующим, даже великий мудрец Юй не смог бы этого постичь.
Что же тогда могу сделать я?
Слова — не просто ветер. Когда кто-то говорит, он действительно что-то выражает, но то, о чём он говорит, ещё не определено.
Так есть ли в самом деле «смысл»? Или никогда не было никакого «смысла»?
Если считать, что слова отличаются от писка птенца, то действительно ли между ними есть различие? А может и нет?
Где может скрыться Дао, чтобы в нём возникли «истинное» и «ложное»?
Где может скрыться речь, чтобы в ней появилось «правильное» и «ошибочное»?
Куда уходит Дао, если оно исчезает?
Как может речь существовать и быть неправильной?
Дао утрачивается в мелких достижениях, а истина слова в украшениях и блеске риторики.
Потому и спорят конфуцианцы с моистами: каждый утверждает то, что сам же и отвергает.»
